нервы ослабевали, начинались слезы, уступки и вдруг болезненное, неожиданное возбуждение, бросавшее их друг на друга в жгучем сладострастном припадке. Поминутно облизывая сухие, запёкшиеся губы, он слабо и протяжно стонал, часто и коротко дыша при этом. -- Старики говаривали, что ежели безо времени что-нибудь сорвешь и съешь несзяченое, то раздуешься весь и земля тебя не примет, -- говорил Тихон, -- потому что господь для всего срок свой положил. - Неужели ты окончательно не умеешь разбирать людей? Ведь этот Фирсов - дрянь известная, ханжа, доносчик, член русского собрания, а ты с ним возишься. Оно было невелико, но отличалось редким изяществом. Когда уже совсем стемнело, в отдалении послышалось нестройное, многоголосое пение, и можно было разобрать слова: - Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас!. не знаю, может, это дурное чувство. четыре тысячи есть. Я люблю вас. Всех охватило нетерпение и страх, что рыба уйдет. - Зачем же вы тогда пришли?. -- Медом-то угостишь? -- спросил Валентин у проходившего мимо с хлопотливым видом хозяина. Маму я люблю и теперь, может быть, даже больше, потому что она несчастна. Беспокойно и со слезами на глазах он оглядывался каждую минуту, взбираясь по крутому подъему Авентина; но его хранитель и покровитель еще не показывался. В комнату вошёл Савушка. - Никакая причина не может оправдать этого ужаса! Фирсов вдруг ступил к нему и поднял костлявую дрожащую руку. - Оно бросается мне в голову. Живо!.. Всякий другой на моем месте поступил бы так.. Это была сводчатая комната, такая низкая, сырая и затхлая, что странно было думать, что в ней живет большой человек, а не какое-нибудь маленькое, трусливое животное. . -- А, ну в таком случае, хорошо, говори.. Захар Алексеич, никогда не торопившийся с начатием дела, тут первый посмотрел, прищурив глаз на солнце, и сказал: -- Чтой-то солнце-то, знать, уже за обед перешло? -- Хватился, дядя, -- сказал кузнец.. Издание Циферино Ре Forl: 1828 г.. Дядя счел бы обидой для себя, что я женился на дочери поденщика, и не пригласил бы меня в Лакомб. Мы должны будем выступить, когда французские легионы будут достаточно близки, чтобы услыхать наши пушки. Я схватил его одной рукой за шиворот, а другой - за пояс и бросил на куст ежевики, этак легонько. Оно приводит на память пиры древних - век Августа, Горация и Мецената; единственный, но слишком мимолетный период изящества новейшего времени - век парижских дворян и парижских остроумцев, когда во Франции были дворяне и остроумцы; Мольера и пылкого герцога, который послужил, говорят, образцом для мольеровского Мизантропа, госпожу Севинье и Расина, которого эта неподражаемая сочинительница писем не признавала поэтом; Свифта и Болингброка, Джонсона, Голдсмита и Гаррика. - Вы так думаете! Это очень умно. Мне не к чему распространяться. Хороший

Скачать<<НазадСтраницыГлавнаяВперёд>>
(C) 2009 SU